логотип Биосо
Биолокационная соционика
Выбери себя
 

описание типа дюма


Муслим Магомаев  Живут во мне воспоминания М.: проза ик, 2009

В то время, как мои сверстники играли на полу машинками и оловянными солдатиками, я ставил дедовский пюпитр, брал в руки карандаш и руководил воображаемым оркестром. Свою бабушку Байдигюль (весенний цветок) я очень любил, но не очень слушался, часто вольно или невольно, скорее, по детской бесшабашности, обижал и старался избавиться от ее опеки. Чем больше она меня любила, тем больше я ее обижал. Говорят, что люди впечатлительные помнят себя рано. Не знаю, сентиментален ли я настолько, чтобы об этом говорить, но помню себя рано. Вот одно из первых ощущений: улица, мягкая теплота руки няни – тети Груни. С няней хорошо, уютно. Мы вышли гулять. Воспользовавшись тем, что ее отпустили из дома, старушка ведет меня в церковь. До сих пор помню запах ладана, мерцание свечей, пышность православного храма. Потом я увижу ритуалы всевозможных конфессий. Но русская церковь оставит навсегда ощущение сказочного терема, где (по тому моему наивному представлению) Боженька не строгий. А добрый.

На ночь няня Груня рассказывала мне сказки. Добрые народные сказки. Позже, когда я научился читать, прочел сам сказки Пушкина, потом узнал про его няню Арину Родионовну… Любовь к сказкам осталась у меня до сих пор: я собрал все фильмы Диснея. Детское увлечение уже в зрелом возрасте переросло в увлечение фантастикой – это ведь тоже сказки.

После деда остались кларнет и скрипка. Сначала меня хотели научить играть на скрипке. Вот тогда я узнал, что такое она для ребенка, начинающего постигать азы музыки. Скрипка – не рояль: это там нажал на клавишу – вот тебе и звук. А чтобы извлечь живой звук из скрипки, нужно уметь делать что-то особенное. Просто пиликанье смычком по струнам хуже царапанья гвоздем по стеклу. Душераздирающие звуки стали несносными не только для меня.

Как многие дети, я был любопытен: ломал механические игрушки, чтобы посмотреть, как они устроены внутри Став постарше, увлекся книгами Жюля Верна. Почему-то меня интересовало все, что было связано с водой. Долго занимался тем, что мастерил какие то корабли, и молоток почему-то норовил ударить обязательно по пальцам. Помню, как меня ругали за всякие технические затеи, связанные с электричеством. То мое «техническое творчество» не забылось – я и сейчас многое умею делать по дому. В свободное время тешу  себя современными электронными  «игрушками», и когда близкие, глядя на меня, играющего на компьютере, говорят: «Как мальчишка!..» - я не обижаюсь. Наоборот. Если в тебе исчезает что-то детское, наивное, когда ты сам отпускаешь это из души. Становится ясно – ты начинаешь стареть…

Вот от этого моего детского любопытства и пострадала скрипка, из которой я пытался извлекать звуки: я решил посмотреть, что же находится внутри и почему скрипка не желает петь. Когда дома говорили об этом инструменте. Когда-то подаренному деду после окончания им Горийской семинарии, то называли какого-то Амати, который был внутри скрипки. Я поднял верхнюю деку, но никакого Амати там не нашел – только надпись чернилами «Амати». Скрипку деда у меня, конечно, отняли и склеили. В связи с вещами, оставшимися от деда, отчего – то вспомнился бабушкин сундук, огромный. Кованный,  о трех замках. Он вызывал у меня жгучее любопытство. Я считал, что в сундуке хранилось что-то тайное.

И вот однажды, притворившись, что сплю, я дождался, когда бабушка вышла из спальни. Схватив ключи, открыл все три замка. Положил ключи на место и снова нырнул в постель.  Поднять крышку и заглянуть внутрь, что я намеревался сделать, мне не довелось.

Потом когда тайна перестала быть тайной, сундук бабушки сделался обычным утилитарным предметом домашней обстановки – я складывал в него письма от бесчисленных поклонниц и поклонников.

Мой путь по дороге деда-композитора решили начать с рояля. Рояль был большой, я маленький, но мы с ним ладили: с трех-четырех лет я уже подбирал мелодии.

Первую мелодию я сочинил в пять лет. И запомнил ее на всю жизнь. Позднее мы с поэтом Анатолием Гороховым сделали из нее песню «Соловьиный час».

Самому подбирать красивые созвучия мне было интересно – это лучше, чем играть чужую музыку. Но увлечение сочинительством вредит каждодневным занятиям, а я сразу невзлюбил их, особенно Баха – эти его постоянные секундные интервалы. Механику мелизмов, молоточковые каскады.. Это потом мы понимаем. Что Бах есть Бах. Бах – Бог! Что именно так. Как немецкий гений, и надо писать музыку в компании с Всевышним.

Когда пришло время. Меня отдали в музыкальную школу десятилетку при Бакинской государственной консерватории..

Учился я без усердия. Сидеть за партой для меня было все равно, что сидеть на шиле. С музыкой было совсем иначе: мне это  нравилось. Нравилось, когда говорили о моих первых сочинительских  опытах, когда хвалили мою музыкальность.

..Бывало, что-нибудь натворю и со  страхом жду вечера, спрятавшись в бабушкиной комнате. Сижу тихо и прислушиваюсь, когда бабушка или тетя

Мура  начнут жаловаться на меня. Честно признаться, поводов я давал немало. Я понимал, что дядина строгость была оправданной, однако мне хотелось и ласки, а  главное, участия. Но дяде, вечно занятому человеку, по натуре сдержанному и неразговорчивому, было не до меня. Мне казалось, что он меня не любит. Только к концу его жизни  я, став взрослым, понял, что все было как раз наоборот. Что он относился ко мне как к сыну. Отсюда его строгость, нравоучения…

У друга Толи Половинкина в доме все было иначе. Толя увлекался фотографией, а я позировал ему как заправский артист: то в роли Бродяги (по нашим экранам тогда пронесся  индийский вихрь в облике Раджа Капура с его знаменитыми песнями). То был денди лондонский с тросточкой и в пенсне. Я гримировал себя под Риголетто, Фигаро, набрасывал на себя бабушкины скатерти и салфетки…

…в детстве я тоже боялся, что буду с таким же курносым носом, как у матери, и даже на ночь завязывал себе нос платком, чтобы прижать его.

…я сидел в оркестровой яме рядом с роялем… Сидел и млел от счастья: оттого, что люблю музыку, люблю театр с его особым пыльно-сладким запахом. С шорохами и суетой за кулисами. С долгими репетициями…

Мне нравилось в Валентине Михайловне (учитель музыки) редкое для педагога качество: хороший педагог бывает и жестким и добрым. Валентина Михайловна не заставляла меня сделать то-то и то-то, а предлагала. И всякий раз поощряла мои успехи. Даже тогда когда я ленился и играл хуже, чем мог. Обычно в школе не поощряется вольность в исполнении  ученика, а Валентина Михайловна, наоборот, отмечала, что я по-своему трактую некоторые произведения. «В девять лет иметь свое музыкальное мнение. – сказала она про меня на экзамене, после которого я перепрыгнул через класс, - это совсем неплохо и ко многому обязывает». Я и сам чувствовал, что учусь здесь в Волочке лучше, чем в родном Баку. Может быть и потому, что русский мороз как следует проветрил мои мозги?

Мой интерес к театру вскоре вылился в то, что я увлек нескольких ребят организовать кукольный спектакль. К этому времени я уже немного лепил, поэтому сделать кукол для небольшого спектакля «Петрушка» мне было нетрудно. … Нам хотелось, чтобы у нас было все, как в настоящем театре: мы даже брали за билеты «деньги» - фантики от  конфет…

Где бы я потом ни был – в Италии на стажировке, в теплой Ялте или заснеженном Заполярье, я писал письма моей учительнице, которые начинались непременно так: «дорогая Валентина Михайловна, пишу Вам из…»

 

«…Как видите. Я не из тех, кто забывает любимую учительницу и любимого человека.  Поверьте. Я всегда помню о том, что Вы для меня сделали…Очень хочется поговорить с Вами. Узнать о Вашем здоровье, работе. Я по-прежнему с грустью вспоминаю Волочек. Не знаю, почему он так запал мне в сердце. Есть города и лучше, а так тянет к Вам».

Когда я вернулся в Баку, во дворе меня долго не узнавали: уехал – один, приехал - другой.

Я продолжал учиться в музыкальной школе. Выучивая гаммы и «ганоны», ненавидя эти упражнения, которые, видите ли, необходимы пианисту. Хотя к обязательным музыкальным предметам я все же относился снисходительно. Если мне надоедала муштра или чужая музыка, я сочинял свою.  Но вот моим увлечением стало пение.

Слушая записи вокальных произведения, я анализировал басовые, баритоновые, теноровые партии. Брал клавиры и пел все подрят, сравнивал то, что делали знаменитые певцы, с тем, как пел я сам: к четырнадцати годам у меня проснулся голос, и я забасил. Но петь при посторонних стеснялся и потому скрывал свою тайну и от домашних, и от педагогов. Не стеснялся я только одноклассников, потому что скрываться от них было бы смешно.

Когда я понял, что у меня есть голос, то старался петь как можно больше. Для меня день не попеть было трудно: видимо, сама моя природа просила этого. Поэтому я ждал, когда опустеет школа, тогда-то  начинался мой вокальный час. Первым и пока единственным  слушателем был вахтер дядя Костя. Худой. Худее не бывает – как будто на скелет наброшена рубашка, - бледны ,с колоритным длиннющим носом. Он сидел и слушал меня внимательно. А я пел и радовался что мое пение6 ему ужасно нравится.

Ломка голоса у меня произошла к четырнадцати годам. … тут все сговорились:  нельзя ему еще петь, у него переходный возраст. Я стал петушиться – да мне наплевать на это ваше «нельзя»! Неужели вы не слышите, что это не мутационный голос? Всем он нравится все восхищаются, а петь не дают. Ладно, думаю, запрещайте, а я пойду в Клуб моряков, он находился рядом с нашим домом. Мне уже хотелось на сцену. Я ездил с концертами и вскоре благодаря  этой самодеятельности стал известен в Баку. Но профессионалы не хотели меня признавать

В пятнадцать лет началась моя учеба по вокалу у Сусанны Аркадьевны. За каждый удачный урок она угощала меня моими любимыми цукатами из арбузных корочек собственного изготовления. И хотя я любил и люблю сладкое, но  занимался с удовольствием и без цукатов…

 

 

Я тогда уже все знал: и про тех, кто меня судил, и про то, как судил себя я сам

 

 

 

 

Я человек не обидчивый

 

Я  возвращался в Баку (из Москвы), вспоминая богемные споры в общежитии. И первые записи в студии звукового письма, которые дали мне возможность по-настоящему узнать ощущение собственного голоса со стороны.  Чувство непривычное. Почти мистическое… И вынужденное голодание а гостиничном номере, которое открыло мне такое в человеческой природ, когда чувство голода превращает нервную систему в голые провода. Таким состоянием можно как угодно манипулировать людям сытым.  Я до того не знал, что такое голод. Теперь знаю, как недостойно, трудно, даже опасно быть голодным. Потом, когда я узнаю, что абсолютно объективных оценок не бывает, я найду объяснение холодным пренебрежительным оценкам моего пения. Когда узнаю, что мнения знаменитостей субъективны, неожиданны, зависят от сиюминутного настроения, я пойму и то, что редко кто из больших талантов обладает естественной доброжелательностью.

…Жизнь в музыкальном училище кипела, друзей и музыки было много. Поощрялась концертная практика. Мы много выступали, в том числе и в филармонии. Хорошо помню тот свой романтический настрой – ведь я занимался любимым делом. Педагоги училища не ограничивали свободу своих  студентов. Поэтому мне и  нравилось здесь учиться. В музыкальной школе такого не было: там мы ученики, которых держали в строгости. А здесь я чувствовал себя взрослым, самостоятельным.

 

 

…у меня не было особого страха  перед выступлением. Я был слишком молод. Меня еще не знали. Страх пред выступлением пришел позже. Это теперь. несмотря на то, что имею уже большой опыт, я волнуюсь как сумасшедший. Когда приходит известность, появляется имя, тогда появляется  и ответственность – ты не имеешь права петь хуже, чем  спел вчера.

…Вежливо, но настойчиво я отговаривался. Не мог же я сказать, что Большой театр – пучина, что я не буду там первым. Я понимал, что если приду туда, то ко мне будут относиться как к мальчику из Баку, который подает надежды. Коллеги начнут есть поедом. то есть будут интриги. А старики примутся советовать, что петь и как петь. А потом – в главном театре страны сразу придется входить в советский репертуар, который я, воспитанный на оперной классике, терпеть не могу.

Я подумал: если бы мне сказали, что я никогда не буду петь в Большом театре, то я назло – и себе, и всем – ответил бы, что буду петь в Большом.

 

 

…я  тогда  вообще не ощущал себя во времени и пространстве. В зале что-то шевелилось и гудело. Гулко, отдаленно, нереально отозвался голос ведущей. Странные звуки собственного имени. Все как во сне. Потом было так, как это бывало с артистами во все времена. Как будет во веки веков. Волнение почти до потери сознания. А потом ты с ужасом и неотвратимостью понимаешь, что все уже началось. Помню только, как закружилась голова от невозможности справиться с напряжением. И вдруг почти все забыл и начал петь, только петь…Видимо, я неудачно, не теми словами пытаюсь объяснить свои ощущения, связанные с тем первым столичным концертом. Слова могут быть другими, чувства – именно такие.

 О голосе я вспомнил только тогда, когда, когда  почувствовал, как он предательски дрожит. Любопытный парадокс – насколько волнуется певец, настолько его волнение передается залу.

Что еще вспомнить о своем первом сольном концерте? Подробности исчезли, но что было чувство удовлетворения – это я помню отчетливо. Позже я не раз  слушал придирчиво запись концерта, слушал, как это всегда у меня бывает, с единственной целью – найти огрехи. Признаюсь, особое удовольствие от своего пения я редко испытываю. До сих пор я так и не дослушал до конца свои компакт-диски. Только выборочно, для дела.

 

 

Но серьезный анализ моего первого сольного выступления в Москве, не скрою, мне был интересен. Речь не идет о славословии. Настоящему артисту это неинтересно и скучно, а  если честно, то и обидно: неужели ты настолько непогрешим, что уже не заслуживаешь правды, объективного разбора, нелукавой критики.

Сейчас я знаю о своем творчестве больше самого умного и проницательного аналитика, и мое мнение о себе безжалостно. Что бы мне ни говорили о том, как я пою, я лучше всех знаю про себя – что и как. Раньше догадывался, прислушивался к чужому мнению, переживал, мучился. Теперь же – что тут суетиться? Я познал самого себя и сказал самому себе: никаких иллюзий.

Я  слушаю свои записи и думаю: «Эх, мне бы сегодня тот мой голос и мою сегодняшнюю мудрость».

Самоконтроль, самооценка для художника и человека должны стать его второй натурой. Не надо по поводу и без повода тушеваться, уничижать себя. Но и не надо впадать в крайность: когда меня называют великим певцом, я морщусь. И внешне  и внутренне. Зачем сотрясать воздух? Мне жаль тех, кто верит таким лукавым, суетным комплементам. Редко, когда я был доволен тем, что делал.

Меня всегда раздражала чрезмерность так называемых дружеских восторженных оценок, особенно в дни моего рождения. Для меня мука, когда хвалят в глаза.

…отношения  с бывшим тогда министром культуры  у меня не заладились. Понятно, что до этого ему про меня наговорили мои «доброжелатели»: и  характер у Магомаева с сюрпризом. и дверьми он хлопает в кабинетах Министерства культуры…

Но характер  у меня такой, что командовать мною бессмысленно. Тем не менее, стали разговаривать, и постепенно все наладилось.

…Все мои концерты строились концертмейстером Борисом Абрамовичем. Он обладал четкой музыкальной логикой – каждый композитор должен был занять в программе свое место. Он и у меня выработал эту логику.

 

 

…И вот в ночь перед отлетом я решил уйти из отеля незамеченным. Пришел в дом русских парижан. Сижу, пью коньяк… Передо мною встал вопрос  уезжать или остаться? Предположим, я останусь… А что будет с дядей Джамалом? Со всеми родными и друзьями? Дядя заменил мне отца, вложил душу в мое воспитание. И что же? Ему, убежденному партийцу, выкладывать партбилет на стол  с его-то больным сердцем! Хорошо же я его отблагодарю, если останусь за границей. Чем больше я пил, тем больше трезвел…

Остаться было можно, но нельзя. И это был, пожалуй, один из немногих случаев в моей жизни, когда ненавистное для меня слово «нельзя» победило мое любимое «можно».

…В казино  в Монте-Карло я сделал открытие – оказалось, что я очень азартен…

 

...В конце лета 1969 года в курортном польском городе Сопот должен был состояться  Международный фестиваль эстрадной песни. Я был против своего участия в этом фестивале: зачем мне, уже очень популярному у себя в стране певцу, куда-то ехать и соревноваться? Ни один уважающий себя певец на Западе, добившись известности, не будет участвовать в конкурсах. Разве у меня мало популярности? Да и в жюри сидят люди из разных стран. Мне, советскому певцу никогда не дадут победить, и я вернусь с позором. Даже если они в утешение и дадут мне какою-то третью премию, то в моем положении это будет почти поражение… Но  отказать Фурцевой, своей покровительнице, я не мог.

 …А у меня такой характер – если говорят, не делай, я буду делать. Я отказался: я такой, какой есть, и подделываться по  разведчика не могу, не хочу и не буду. Я никогда ни под кого не подстраиваюсь.

 …Если честно, обиделся я на режиссера. Потом, как это часто со мной – по причине моей отходчивости и незлопамятства, мы по-доброму объяснились с Татьяной Лиозновой.

 …Я не могу себя насиловать, делать то. К чему душа не лежит.

 …А какой из меня шутник? У меня другое амплуа: я бы сказал «герой-любовник».

…Я не раз говорил о своем недостатке – о несдержанности. Я вздрагиваю от каждой фальшивой ноты, «кикс» духовиков воспринимаю как зубную боль. Больше всего боюсь валторны, капризнейшего, в смысле абсолютного тона, инструмента. Жду, замирая, когда она сфальшивит, мучаюсь физически. Если же  знакомый певец или певица играют в страсть, а сердце спит, я не могу прийти за кулисы и дружески-снисходительно похлопать по плечу или, или поцеловав ручку диве, сказать: «Превосходно!»

…когда я неважно себя чувствую, тогда для меня чей бы то ни был голос звучит в раза громче и резче.

…Я нетерпеливый, хочу, чтобы все получалось сразу

Возвращаюсь к рассказу об особенностях своего характера. Я не люблю слово «надо». Ни в чем не люблю запретов. Из-за отсутствия должного терпения я не могу преподавать, что-то объяснять. Кроме того, я не могу слышать фальшивое пение.

И все-таки это не значит. Что надо скупиться на добро. Просто надо приучить себя к тому, что поступать по-доброму важно и для самого себя, для собственной души

Самое во мне неприятное – это мои невольные шутки. Только потом я понимаю, что обидел человека. Догадываюсь. За что ме6ня бабушка называла по-татарски «илан малы» - змеиный мальчик. Не знаю, как насчет всего мальчика, а вот язык у меня и правда такой. Я могу невзначай обронить едкое слово. Подчас на меня обижаются за мою непосредственность. Но первым я никого не подковыриваю. Просто говорю прямо, когда можно сказать иначе или промолчать. Если не согласен с кем-то, могу сразу  же назвать, возражать. Но это не конфликт – это спор.

…Я бы не женился ни на ком другом, как только на музыкантше, на певице… Общие интересы, общее дело…

…Встреча со Святыми местами оставляет неожиданное впечатление: вроде бы ты все видишь и воспринимаешь в трехмерном пространстве. Конечно,  невольно  сначала сравниваешь то, что уже знаешь – из библейских источников, из книг и фильмов, по великим полотнам художников. И сразу начинаешь понимать, что впечатление совсем другое. А потом включается четвертое измерение, зрение души, у которого другая, не внешняя память.

Подобные отмеченные Богом места пробуждают в человеке внутреннее созерцание. И уже обычные детали, приметы реальные не западают в душу так сильно, как  это ощущение чуда. Загадки. Чего-то потаенного…  

…у меня оказалось много недоброжелателей, в основном среди чиновников  среднего уровня. Простые слушатели  меня любили, в «верхах» тоже симпатизировали, а вот в Министерстве культуры среди чиновников любовью я не пользовался. М.б.,  и зависть здесь сказывалась, и независимость  моего характера (и по сей день меня напрасно держат за гордеца), и моя тогдашняя молодость была многим, более солидным артистам поперек горла.

…Я трудно сближаюсь с людьми, потому  и раньше на концерты старался приезжать так, чтобы мало общаться за кулисами. Сразу после выступления  в машину и уезжал

 

…По природе я домосед. Не люблю общения ради общения. Поэтому практически не посещаю теперешних «тусовок», всех этих приемов-банкетов, где собирается много народу. Считаю, сейчас не мое время.Я тогда уже все знал: и про тех, кто меня судил, и про то, как судил себя я сам

"У меня была возможность познакомиться с Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем, но... Я человек не пугливый, а тут вдруг побоялся даже позвонить, не то что встретиться: посчитал, что не дорос до творческого общения с гением... О чем сейчас очень сожалею...

 

Так же сожалею я о том, что в свое время побоялся познакомиться со Святославом Теофиловичем Рихтером. ...Как и в случае с Шостаковичем, я не решился на эту встречу: кто Рихтер и кто я, совсем еще молодой, хотя и популярный певец. А великий музыкант, может, хотел со мной помузицировать, приобщить меня еще больше к классике, к более строгому репертуару - к Шуману, Шуберту... Зато остается фактом то, что я тогда струсил. Рихтер для меня был и остался эталоном музыканта, потому я и боялся - а вдруг покажусь ему совсем иным, не таким, каким он хотел меня видеть?"

"Я неусидчив. Хочу, чтобы все получалось сразу. Только что у меня на мольберте был портрет моего любимого композитора Верди. Чувствую, что-то не то, - и замазал все черной краской. А портрет был почти готов. Когда об этом узнал мой друг художник Александр Шилов, он воскликнул: "Ты - сумасшедший! Надо было не замазывать, а подправить. Ты - максималист". - "Я просто разозлился, - говорю. - Почему у меня сразу не получается сходство?!" - "К тому же ты, Муслим, и нетерпеливый".

  

Я вспыльчив. Могу так разозлиться, аж дыхание перехватывает. Но быстро остываю. И тогда мне самому кажется странным мой гнев. Злая память - один из смертных грехов, но, слава Богу, я им не грешу. Человек живет среди себе подобных. И это обычное дело, когда ему кто-то портит настроение. Бывает, и больше того - предает. Ты делаешь добро, а получаешь... Раньше я бы сказал: "Да как можно?!" Теперь, с высоты прожитых лет, говорю: "Да, это обычно: не сделаешь добра, не получишь и зла". И все-таки это не значит, что надо скупиться на добро. Просто надо приучить себя к тому, что поступать по-доброму важно и для самого себя, для собственной души. Добро, говорят, рассеивается. Зло бумерангом возвращается к источнику. Короче, делаешь добро - делай. Отзовется - благо. Не отзовется - так тому и быть..."

 

 

 

 

 
Социнтегрум - каталог научных и социокультурных ресурсов